Top.Mail.Ru

Женщина в тисках: в театре им. Ленсовета сыграли премьеру «Воскресения»

Жанна Зарецкая,- Фонтанка.Ру, 28 декабря 2023

Катюша Маслова — Римма Саркисян, Дмитрий Нехлюдов — Илья Дель
Катюша Маслова — Римма Саркисян, Дмитрий Нехлюдов — Илья ДельФото: Юлия Смелкина/предоставлено Театром имени Ленсовета
 
Сюжет последнего романа Льва Толстого в спектакле режиссера из Татарстана Айдара Заббарова рассказывает невинно осужденная Катюша Маслова. Женская версия российского социального устройства выглядит гораздо жестче мужской. Но при этом в ней гораздо больше юмора и надежды. Потому что молодой режиссер, в отличие от завершавшего свой длинный земной путь писателя, придумал для финала нечто более перспективное, чем чтение на ночь Нагорной проповеди.
 

Спектакль имеет пролог. Высокий женский голосок тоскливо выводит «Хороша я, хороша, да плохо одета // Никто замуж не берет девушку за это». Вся сцена в этот момент словно покрыта алым платком с русскими фольклорными узорами: видеографика Игоря Домашкевича — один из приёмов, с помощью которого создатели спектакля будут коммуницировать с публикой, так же как и свет Ольги Окуловой. Детали декорации под узорами пока не разглядеть, видно лишь, что слева по лестнице спускается дородная дама — Ирина Ракшина, обнаруживает брошенный платок и вдруг прижимает его к груди, как младенца.


Подкидыш — это и есть Катюша Маслова, которая тут же выйдет к залу статной девушкой с огромными светлыми глазами, глядящими из-под прямой черной челки, и в том самом цветастом платке, который тетушка подняла с лестницы. Одна из красавиц ленсоветовской труппы, Римма Саркисян, впервые получила роль героини, причем сложносочиненную: от начала до конца действия ей приходится существовать в двух планах, совершенно по-брехтовски — проживая события судьбы Катюши в режиме реального времени и тут же, в пространстве памяти, осмысляя, обобщая и формулируя социальные диагнозы (эти её комментарии собраны из авторских отступлений Толстого в романе).

 

Стоит героине, обращаясь напрямую к публике, представить Нехлюдова в его «восторженном состоянии» человека, впервые самостоятельно осознающего радость и красоту жизни, как сказочный зачин перетекает в лихую театральную игру, этакое сценическое хулиганство, на которое режиссер Заббаров — мастер.

 

Один из самых значительных актеров среднего поколения Илья Дель словно бы изо всех сил сопротивляется внешнему взрослению, так что, когда он идет по залу в свободной ситцевой рубахе, светло-коричневых бриджах и канотье и со стопкой связанных книг, то в свои без малого 40 выглядит студентом-отличником, приехавшим к тетушке на каникулы. Барина встречает целый хоровод прекрасных нимф, чьи действия с граблями и простынями напоминают не тяжелый деревенский труд, а несложный танец (такими их, конечно, видит юноша Нехлюдов).

Идиллический пафос непрерывно сбивается иронией, которая не отменяет чистоты чувств, важных режиссеру для начала рассказа. Самая корпулентная из девушек является перед барином с двумя ведрами, прижатыми к грудям, но выглядит при этом не объектом соблазна, а богиней плодородия. В туннеле под мостом оживает пушистая шуба, которая лает и норовит схватить девушек за подолы, — это любимая тетушкина собака Полкан. Сначала Катя, а потом князь склоняются над ведром, держа в руках две наполненные водой пластиковые бутылки, повернутые рыжими крышечками вниз, по очереди их сжимают, и из отверстий в крышках тонкими струйками течет вода — это молодой дворянин под руководством Катюши осваивает процесс дойки. А потом вдруг выясняется, что Катя говорит по-французски, и этот язык, понятный для всех в светской гостиной, в деревне, среди дворни, становится только их языком (для зрителей существует «закадровый перевод»).

 

Так Айдар Заббаров реализует метафору «нашли общий язык», — и молодые герои, уже взявшись за руки, с хохотом убегают от осиного роя, вылетевшего из разоренного Нехлюдовым гнезда, под французский шансон: Франсуаза Арди поет про мальчиков и девочек, гуляющих вместе, рука в руке — и героиню, бродящую по улицам в одиночестве в ожидании любви. Эта песенка словно пытается перечеркнуть ту, первую, из пролога, заранее предрекшую страдания и боль, но чуда не случится.