Размер шрифта: A A A
Изображения Выключить Включить
Цвет сайта Ц Ц Ц
обычная версия

"Художественный процесс в России существует как партизан"

Дмитрий Циликин,- Росбалт, 13/04/2014

ИА "Росбалт" продолжает проект "Петербургский авангард", посвященный горожанам, которые находятся впереди, в авангарде культуры и искусства. Наш нынешний герой - Александр Шишкин - один из самых востребованных российских театральных художников, обладатель трех премий "Золотая маска" и множества других престижных наград. Он работал в лучших театрах Петербурга, Москвы и европейских столиц, с самыми интересными режиссерами (это прежде всего Юрий Бутусов и Андрей Могучий). Кроме театра занимается традиционной живописью и компьютерной графикой, перфомансами и другими практиками, принятыми в contemporary art.
 

- Два года назад вы в ходе нашего разговора сказали, что среди своих занятий хотите ограничить театр 20-ю процентами. Однако в афишах чуть не половина самых громких премьер прошлого сезона - "сценография Александра Шишкина". Передумали расставаться с театром?

- Количественное присутствие - не всегда духовное устремление. Да, есть инерция, привязанности, обязательства, да и интерес по-прежнему есть. Раньше приглашение режиссера было как приглашение к соавторству, к решению его проблем. Эта машина театра меня поглощала целиком, и я ей отдавался. Тут присутствует некий эротический момент. Сейчас же я пытаюсь отойти от такого бессознательного участия в процессе, осмыслить его как некое фундаментальное существование. Театр, которым я занимался как участник, теперь стал частью моего личного социального проекта. Смысл этого проекта - жизнь художника в социуме: какова коммуникация между индивидуумом и этим миром? У меня ведь нет зон контакта с ним, кроме театра - и в этом смысле театр сейчас олицетворяет все государство, с которым в моей жизни нет других точек соприкосновения.

- То есть существует "Театр Александра Шишкина", какая бы фамилия режиссера ни значилась в программке?

- Это субъективная точка зрения некоторых критиков и журналистов. Вообще у меня на сегодняшний день есть большой скепсис по отношению к аналитике театра и искусства вообще. В ней нет логики.

- Почему? Из-за безграмотности, глупости или партийности, клановости?

- Художественный процесс в России существует как партизан, в агрессивном контексте. Имею в виду занятие искусством как фундаментальной наукой: когда оно протягивает какую-то нить издалека к нам и дальше, и эта нить есть связь всех вещей, смыслов, которые на нее нанизываются.

- В чем выражается агрессивность контекста?

- В непонимании того, что вообще такое искусство. В неадекватности затрат с той и с другой стороны: и тех, кто делает искусство, и его наблюдателей - потребителей, аналитиков, сочувствующих. Я не вижу подлинных наблюдателей, потому что медийный рынок выталкивает на поверхность самых активных, но не всегда самых компетентных.

- Неужели ни одного компетентного аналитика?

- Конечно, для меня такие люди есть, но они не из среды критиков и журналистов. Хорошо, что в принципе пишут, но на свои вопросы я почти не получаю ответов, которые мне хотелось слышать. Вообще, проблема диалога - глобальная, она существует не только в среде художников или критиков. Что же касается современного искусства, то интеллектуальная богема вырабатывает свои защитные рефлексы, строит герметичные пространства.

- Как вы относитесь к арт-группе "Война"?

- Хорошо отношусь. Это явление, которое так или иначе раскачивает лежачий камень, высверливает его. Но они тоже находятся в зоне социального проекта.

- Разве? Мне, например, кажется, что их известная акция про ФСБ - выдающееся именно художественное произведение.

- Да, совершенно верно. Но мы же рассматриваем не отдельную акцию, а всю их деятельность. И Pussy Riot - родственное им явление, - и Надежду Толоконникову, которая занялась защитой прав заключенных, - все это социальные проекты. Эстетическая оптика перестала работать, она полностью съедена дизайном, монетизирована.

- Дизайн - это монетизация искусства?

- Конечно, и это всем давно известно. Дизайн и конформизм - одно и то же. Дизайн - это обслуживание среды обитания человека, и в этом смысле он шагает в ногу с религией. Или религия - тоже своего рода дизайн. В советское время про дизайн ничего не знали, поскольку занимались более серьезными вещами - войной, космосом, балетом. А потом выяснилось, что человека надо обслуживать, всячески ему помогать на бытовом уровне. В дизайн вкладывают деньги, он совершенен.

- Ваша сценография, как правило, автономна от произведения, но не автономна от спектакля.

- Это опять же парадигма современного искусства: мы как можно сильнее растягиваем полюса между исходными предпосылками и конечным результатом. Иллюстрация никому не интересна. И ремарки никто давно не воспринимает буквально, как руководство к исполнению. Наоборот, мы должны перевернуть, выбить табуретку из-под ног. Когда я делаю Чехова, весь мой интерес направлен на то, чтобы уничтожить Чехова. Но это не уничтожение автора - это уничтожение сложившихся архетипов. В их истреблении высекается новая жизнь.

- Режиссер ставит вам задачу или, наоборот, идет за вами?

- Режиссеров, с которыми я работаю, немного, и с ними язык, ход мысли давно сложился. Многие вещи уже не обсуждаются. Достаточно того, что режиссер складывает контекст: делаем в таком-то театре такой-то спектакль с таким-то распределением и приблизительно в такой программе. А дальше художественные задачи решаются непосредственно в процессе создания спектакля. Вообще мне кажется, что художника как декоратора в сегодняшнем театре нет. Я сейчас в связи с одной работой общался с сотрудниками Бахрушинского музея, и они мне показывали огромное количество эскизов к спектаклям Таирова - в них художник имел большое значение для раскрытия темы. Визуальная традиция была очень сильна. Сейчас она размылась - визуальный мир вокруг нас стал настолько тотальным, массив визуального так велик, что я уже не воспринимаю художника как его индивидуальную составляющую.

- Грубо говоря, зритель перестал ходить в театр за чудесной картинкой?

- В сфере визуального у каждого свои представления о чудесном. Кто-то ходил за чудом в Эрмитаж, теперь мы ходим за чудом в "Икею". Чудо - очень спорный субъективный момент, и сейчас он сильно варьируется.

Что касается заказа от режиссера художнику, в том виде, как было еще десять лет назад - мол, постройте мне дом с красной стеной и золотой крышей, - этого уже не существует. В отличие от работы режиссера, сам процесс строительства визуального - материальный, а материя всегда сильнее.

- То есть сценография начинает диктовать остальным компонентам спектакля?

- Это непреложная константа. Заблуждается режиссер, относящийся к декорации как к фону. И Бутусов, и Могучий придают огромное значение именно пространству - материи, в которую они запускают идею.

- Раньше были мощные сценографические школы, например, в Ленинграде значительное количество театральных художников учились у Эдуарда Степановича Кочергина, в Риге - у Андриса Фрейбергса и так далее. Что с этим сейчас?

- Мне кажется, раньше крупные художники существовали не сами по себе, а находились в орбите крупных театров: Кочергин - БДТ, Боровский - МХАТ и Таганка. Сейчас все пребывают в броуновском движении. Единственный пример сложившейся школы - Дмитрий Крымов и его ученики. В 90-е каждый стал сам по себе и сам за себя, и сейчас эта тенденция только развивается количественно и качественно. Так что театр-империя (как говорил Товстоногов, добровольная диктатура) уже невозможен.

- Произошла индивидуализация художников?

- Мне кажется, до нее еще далеко. Сейчас мы находимся в процессе обретения свободы и понимания, что вообще такое художественный процесс. Самоосмысление художников только начинается - в свободном поле. Если это поле свободы сейчас не схлопнется.

- Вы имеете в виду политику?

- В нас, как уже не раз замечали и писали, генетически заложено ощущение огромной территории. Когда мы летим над Европой - видим это до предела сжатое, структурированное, как кристалл, пространство. Когда летим над Россией - под нами бесконечная сокровищница природных ресурсов: чистая вода, гигантские леса... И когда природа чувствует, что ее слишком сильно, варварски, бездарно эксплуатируют, она начинает возводить препятствия.

- У меня сложилось ощущение, что художники - самый дружный в театре цех, они друг к другу относятся куда лучше режиссеров и актеров. Это так?

- Как известно, художники в Средние века были приписаны не к цеху архитекторов и строителей, а к медикам и аптекарям. Поскольку они были заняты красками, а это тоже своего рода алхимия. Могу сделать вывод, что художники по происхождению - существа добрые и гуманные, как врачи. Имею в виду художников в классическом понимании - которые занимаются визуальным, традиционным "холст, масло", а не акционистов, перфомансистов и тому подобных. Они работают с материей, которая требует тактильного отношения, а тактильное - область любви, как мне кажется. Писательский опыт более абстрактный, дистанционный и наблюдательный, может быть, более циничный. Уж про режиссеров вообще не говорю - это абсолютно политическая профессия, режиссер - образцовая модель манипулятора. А театр - президентская республика или вообще монархия, театры - малые формы государственности. Где, конечно, все со всеми конфликтуют.

- В ваших работах может быть жесткая ирония, граничащая с глумлением, бывают просто приколы или шутки не без нежности, но всегда в той или иной форме присутствует дух юмора. У вас такой органический антипафос в организме?

- Думаю, это тоже наследие 90-х. Вспомните советское "Миру - мир!", лучшая страна на Земле, великие стройки и так далее. Мы же к этому серьезно относились, нас воспитывали на пионерско-комсомольско-коммунистическом пафосе, в котором не было юмора вообще. А в 90-е нашему поколению сказали, что все это не всерьез, все это смешно. И с тех пор до сегодняшнего дня пафос остается для меня глубоко комическим. Этот шар сдулся, а мы его надуваем - и смотрим со смехом, как из его дыр, свистя, вылетает воздух. Да, этот юмор вошел в состав крови. Я даже страдаю, видя, как сейчас пытаются накачать новый идеологический шар, чтобы он вытеснил все живое. Но и не могу к этому всерьез относиться - на серьезных мероприятиях у меня все время ощущение, что нахожусь на комсомольском собрании, где Колю пропесочивают за то, что он разбил мячом стекло.

И потом, мне кажется, художник вообще не может существовать иначе. Он по природе своей антагонистичен, всегда должен находиться в противостоянии. Если всем очень горько, он смеется, и, наоборот, - когда все смеются, он плачет. Это абсолютная норма. Я все время должен быть в ситуации раздражения.

- Последняя ваша петербургская премьера - "Три сестры", которую Юрий Бутусов поставил в Театре им. Ленсовета, где ваша жена Ольга Муравицкая играет Машу. Одевать жену на сцене труднее или проще?

- Это был интересный опыт - первый раз, когда моя семья слипается с работой. С одной стороны, во мне включался привычный рефлекс художника спектакля, где я должен думать о некой цельной затее, а с другой - нежные чувства к очень близкому и родному человеку. Этот конфликт вызвал во мне дополнительные незнакомые раньше переживания, которые распространились на всех остальных актеров. Я впервые ощутил, что значит "театр-семья".

В "Трех сестрах" на сцене вы видите около 70 костюмов, а всего их примерили, опробовали, отвергли во много раз больше. Костюмы - важнейший фактор в общем решении спектакля, это кожа актера, его звучание. Костюм - тоже инструмент манипуляции: если мы не хотим, чтобы актер в роли двигался в какую-то сторону, - даем ему заведомо противоположный костюм. Как в спорте, где костюм выполняет, например, аэродинамические задачи. Для меня в последнюю очередь имеет значение красота дизайна, когда занавес открывается, и публика уже хлопает.

- Неужели вы нисколечко не стремились сделать жену красивее?

- Абсолютно свободным от таких соображений быть невозможно. По крайней мере, я не хотел, чтобы она выглядела как-то несимпатично. Но вообще костюм определяется задачей: в этой сцене она должна звучать по-королевски, а в другой - наоборот, смешно и комично. Это чисто профессиональный вопрос.

- Что для вас Петербург?

- Эрмитаж. Наличие в этом городе этого музея - важный репер, который структурирует все остальное. Эрмитаж - часть глобальной европейской культуры. Других таких реперов в нашей стране я не вижу. Эрмитаж олицетворяет западный цивилизационный путь, который сейчас мне кажется невероятно актуальным.

Беседовал Дмитрий Циликин

Мой амаркорд

10 декабря на Большой сцене состоится творческий вечер н.а.России Семёна СТРУГАЧЁВА «МОЙ АМАРКОРД», посвященный 60-летию актера.

Изменения в репертуаре

Уважаемые зрители! Обращаем ваше внимание, что в афише ноября произошли изменения! Приносим свои извинения за доставленные неудобства!

Гастроли

С 14 по 16 сентября в рамках федеральной программы Министерства культуры России  «Большие гастроли» спектакли «Я боюсь любви», «Ревизор» и «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше» будут показаны в Великом Новгороде на сцене академического театра драмы им.Ф.М.Достоевского.

Открытие сезона

9 сентября спектаклем «Город. Женитьба. Гоголь.» театр открыл 84-й сезон. На традиционном сборе коллектива были объявлены планы на новый сезон.

Подробнее

Изменения в репертуаре

Уважаемые зрители! Пожалуйста, обратите внимание: вместо назначенной премьеры спектакля «Тартюф» состоятся другие спектакли. Билеты действительны или подлежат возврату в кассу театра. Приносим свои извинения!

Мы в социальных сетях:

Наши партнеры:

Туристическая компания Im Voyager" Телеканал Санкт-Петербург
Театр имени Ленсовета. Санкт-Петербург, Владимирский пр., д.12
Карта сайта | Новости | Пресса | Театр | Репертуар на июнь | Персоны | Спектакли | Театр