…Ну почему, почему же сэр Джон не упомянул в прощальной записке его, костюмера — в ряду поголовно всех? И притом: почему он столь ожесточен, до цинизма, в финале, ведь он был не просто бескорыстно услужлив, но и хорошо знал, с кем имел дело?
Но какой там костюмер! Он тут верная тень Сэра, оруженосец, нянька: многослойно Александр Новиков играет своего Нормана. На все резоны Миледи, которая предвидит катастрофу, он безапелляционно, как годами делал, рулит к вечернему спектаклю, и «Лир» будет сыгран.
Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.
…Вся история разворачивается в течение нескольких часов одного дня. Первый эпизод — в пересказе костюмера. В начинающихся сумерках Норман встречает на рыночной площади своего Сэра (Олег Федоров). Тот, раздетый донага, яростно топчет свое пальто. Помрачение, глубокое душевное расстройство. Да, буквально — сцена в степи, «голый человек на голой земле». Вместо шекспировской бури — гул бомбардировщиков: это Лондон в 1942 году.
Товар, в поисках которого Норман оказался на рыночной площади, был куплен: костюмер деловито разводит крахмал для воротничков, излагая коллеге жуткую встречу с их общим патроном. Одеть сэра Джона, привести в чувство, приготовить к вечернему выступлению — реальный подвиг и, по-видимому, рядовое событие для той службы, которую несет Норман. Собственно говоря, на протяжении действия мы и видим усилия костюмера, который упорно «вправляет» артиста в необходимое русло, в колею, — за исключением постлюдии… Уже за чертой состоявшегося-таки представления, все в том же закулисье мы видим напивающихся Сэра и его Тень, костюмера.
Не совсем «отходняк». Напряжение не спадает. Пожалуй, только увеличивается. Сэр Джон встает, делает несколько шагов и падает замертво. Тут возникает поразительная кода спектакля Романа Кочержевского. Контрапункт Александра Новикова и Ольги Муравицкой. Дикий бунт костюмера Нормана — и заклинание Мэдж о целомудренной тишине в присутствии смерти.
Театральное закулисье здесь осмыслено особенным образом.
Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.
Действие не покидает этой локации, говоря словом нового поколения. Но менее всего тут ставка на обаяние вечнозеленой темы театра, играющего самого себя. Набор предметов, спонтанный и неизбывный, безбытный уют закулисья — так; но прежде всего тут, в сущности, «пейзаж после битвы».
Спектакль отыграли. Но видимые нами всполохи «Короля Лира» — вроде куска монолога у Олега Федорова или явления Корделии у Ольги Муравицкой — сильны сами по себе, вписаны в действие на правах значимых осколков с ранящими краями. Это не фрагменты идущего там, за занавесом, действа. Фрагментарен, осколочен весь этот мир под бомбами, от рыночной площади до театра с его кассой, зрителями и логовом костюмера. Четыре роли Ольги Муравицкой — обманка. Победительная Миледи, самоотверженная Мэдж, юная неофитка Айрин, не говоря уже о Корделии — сменяют друг друга, как грани магического кристалла, не делая постановку более населенной.
Кульминация тут — в обозначенном выше контрапункте Нормана и Мэдж. С уходом сэра Джона мир для Нормана сползает с оси. Его дикий, циничный финальный выплеск (парафраз классического, от мольеровского Сганареля, — «Мое жалованье!») — фактически отчаянный богоборческий бунт, чего совершенно не в состоянии принять Мэдж. Ольга Муравицкая как никто может вытянуть эту финальную максималистскую ноту, с ней спектакль взвивается на подлинную высоту.
Надежда Таршис
Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Смелкина.