В июне режиссер Юрий Цуркану выпускает на Малой сцене Театра имени Ленсовета премьеру спектакля «Мой век» . Пьеса французского драматурга Мишель Лоранс была написана, по определению автора, «о веке женщин» и о конце тысячелетия в жанре «комедии со скрипом». Главная героиня по имени Малу, хозяйка дома моды во времена Второй мировой войны, отмечает 100-летний юбилей в узком семейном кругу — со своей дочерью, внучкой и правнучкой — и ждет гостей из прошлого и настоящего, думая о будущем.
Мария Кингисепп: Юрий Михайлович, чем вас сегодня привлекла эта французская пьеса, написанная на рубеже веков? И верно ли, что прототипом главной героини Малу, она же Габриэль, стала легендарная Коко Шанель, она же Габриэль Бонёр Шаснель?
Юрий Цуркану: Как по мне, эта пьеса косвенно посвящена искусственному интеллекту... Я не случайно так шучу. Говорить о буквальном совпадении с Коко Шанель мы не можем. Но здесь есть попытка смоделировать ситуацию того, как проявилась бы незаурядная личность Шанель в семье, какой она могла быть матерью, и какая судьба ждала бы ее потомков. Интересно коснуться темы Второй мировой войны, жизни реальной Коко и персонажа Малу в годы немецкой оккупации Франции. Есть версия, что Шанель сотрудничала с нацистами, была близко знакома с Черчиллем, но документально это не подтверждено — а возможно, осознанно стерто. Как бы то ни было, мне безумно была интересна тема сильного человека. В этой пьесе есть очень четкая грань между женщинами, у которых нет мужчин, и женщиной, у которой их было очень много. И здесь я для себя прихожу к неизбежности понимания очень простой и важной вещи: человек обязан быть любимым.
МК: Вы подразумеваете глобальную потребность в любви?
ЮЦ: Есть замечательная фраза: «Привлечь любовь в пространство». Талант сильной личности — в умении управлять пространством. Талантливые люди аккумулируют пространство и транслируют любовь.
МК: Это энергообмен?
ЮЦ: Да, способность притягивать и отдавать. В пьесе мне показалось интересным то, что «обязанность быть любимым» может означать «видеть происходящее и быть правдивым по отношению к нему». Самый большой грех — перестать быть адекватным реальности. В этот момент происходит опасный перелом: если человек вдруг оказывается не на своем месте, он начинает подменять реальность придуманным, сочиненным, искусственно созданным миром, где в его неудачной судьбе виноват не он сам, а все вокруг. Дескать, родился «не в то время и не в том месте». Возникает диссонанс: чем дольше живет человек, тем он больше увлекается этой ложью, настаивает на ней, ищет в такой позиции спасение от собственного неуспеха.
МК: А как же принцип «на ошибках учатся»?
ЮЦ: Это ерунда, обман, неправда. Учиться можно только на успехе. Только успех поднимает тебя выше и выше, побуждает делать следующий шаг. Никакая ошибка тебе ничего не даст. А если говорить о конфликте в пьесе «Мой век», то каждая из четырех героинь ищет любви и живет без мужчины.
МК: И каждая относится к этому и справляется с этим по-своему?
ЮЦ: Да. Например, Марель, дочь Малу, находит себя в ощущении жертвенности и реализует свою болезненную любовь и привязанность к матери, перекладывая на нее ответственность за свою судьбу.
МК: О, сейчас это очень модно — перекладывать ответственность на родителей, обвинять их в своих бедах и годами быть в терапии, прорабатывая детские травмы...
ЮЦ: А в театре принято перекладывать вину и ответственность на главного режиссера. Мол, мы тебе доверили свою жизнь, профессиональную судьбу и личное счастье — а ты уж будь любезен, дай нам роли, признание и славу. А если год ничего не происходит, второй, третий, десятый, то артисты говорят: мы несчастны. Кто виноват? Главный режиссер. Пошел вон! О, это такая «смешная» вещь — зависимость от чужой воли... Чехов на этом строил свои пьесы. На кого делают ставку его три сестры? Боже мой — на заезжих офицеров! На тех, которые, что называется, «не имеют собственного дому» и всецело зависят от воли военачальников... Для меня тема бесстрашия и мужества проявляется в удивительном качестве, которое есть в столетней Малу, сохранившей себя вопреки всему. Ее принцип: жить надо так, чтобы тебя любили. Это абсолютно женская природа, но кто сказал, что женщина не может и не должна быть такова, и что это естественно не только для женщины, но и для человека вообще?
МК: Мне кажется, вас в принципе живо интересует женская природа — судя по целому ряду ваших спектаклей, где женщина в центре внимания.
ЮЦ: Я «вынужден» этим заниматься — в том смысле, что для меня русская литература — это женская литература. Особенно если рассматривать прошлый век, в котором литература очень плотно соединяется с образом женщины.
МК: Но «Мой век» — не классическая русская литература, а современная французская драматургия...
ЮЦ: Какая разница? Я ставлю спектакль в России, о женщинах, которые похожи друг на друга независимо от того, в какой стране они жили и живут.
МК: Мишель Лоранс показывает четыре поколения женщин. Они очень разные, при этом у них много общего, и у каждой — свои претензии и к старшим, и к младшим.
ЮЦ: И каждая из них на грани «еще чуть-чуть — и я сорвусь». Каждая лжет себе и другим в том, что ей достаточно счастья, и не желает признавать правды о себе. Каждая ждет, что ее оценят, а когда этого не происходит, случается психологический слом. У каждой — свой способ бунтарства, принятия или отрицания женской природы, принятия или отрицания жизненных коллизий. Мне кажется, что свойство талантливых и великих людей — жить «через время», «сквозь пространство». Малу умеет быть «поверх» житейской логики. Опять же, в этом ее умении есть подлинная творческая энергия, творческая воля, творческая сила — то, чем мы в театре занимаемся каждый день. Я как режиссер прихожу к артистам — к людям, которые, условно говоря, ничем, кроме как понятием и делом театра, не связаны. Мы соединяемся в одной пьесе, чтобы «создать семью» в одном спектакле. Я должен двигаться к тому, чтобы создавалось это ощущение. Для меня давно открыта формула хорошего спектакля: в нем заложен эгоизм артиста, помноженный на замысел режиссера. Нам всем должно нравиться то, что мы делаем. Это ощущение должно возникать и в деталях, и в обстоятельствах. Это дает спектаклю право на здоровое существование без насилия.
МК: По какому принципу вы делали распределение ролей в «Мой век»?
ЮЦ: По разным критериям, но в целом я выбрал артисток так, чтобы это была именно семья. И еще я думал о том, что такое талант в принципе, кто и как сможет сыграть на сцене природу темперамента и заразительность веры в жизнь.
МК: И как сыграть харизму?
ЮЦ: А харизма — это результат сочетания всех этих понятий. Нам же нравятся люди, которые знают, чего хотят, куда идут, что делают? Они видят себя и нас в пространстве, они апеллируют не к тому, чем мы хотим казаться, а к тому, что мы есть на самом деле. Нам нравится, когда человек видит нас настоящих. В пьесе Лоранс внешняя фабула построена на том, что приглашенные гости вот-вот придут праздновать юбилей Малу, а если не придут, то главная героиня сама к ним пойдет... Она настоящая и сильная тогда, когда она — человек, который поставил перед собой задачу и достойно выполняет ее. В этом природа человеческого таланта и дерзости, какие есть у Малу и какие были у Коко Шанель.
МК: Будет ли в вашем спектакле какой-либо социально-политический аспект?
ЮЦ: А разве мы свободны от этого?
МК: Конечно, нет. «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Так утверждал Владимир Ильич Ленин.
ЮЦ: А разве мы свободны от атмосферы своей семьи?
МК: Не знаю, к сожалению или к счастью, но — тоже нет. Хотя большинство из нас хотело бы такой свободы, потому что по-настоящему счастливых семей очень мало.
ЮЦ: Безусловно, на нас влияет происходящее. Мироабсурдность, миробессовестность... Лживость и жестокость, происходящие вокруг нас... Безусловно, это в нашем спектакле будет отражаться. Мы не свободны от больной матери, прикованной к кровати. Мы не свободны от наших собак. Не свободны от того, чем мы питаемся. Мы живем в замкнутом кругу нашего ежесекундного существования. Да, безусловно, в какой-то момент мы вырываемся, чтобы глотнуть воздуха, но обнаруживаем, что там не свежий воздух, а угарный газ... Тогда мы стремимся выше — к Богу, где дышать вроде не надо... И продолжаем «жить каждодневную жизнь». Мирочестность, наверное, должна быть другой. Мы вкладываем в ткань спектакля свое внутреннее понимание того, что происходит вокруг. Мы живем в сложное время, и это должно чувствоваться. При этом человек продолжает любить и ненавидеть, быть счастливым или несчастным. Если это есть во мне и в артистах, если у нас это болит, оно обязательно должно отразиться. Но не буквально, не в лоб, не назойливо, а на уровне ассоциаций. Театр — искусство ассоциативное, поэтому ломать пьесу и как-то поворачивать, подстраивать ее под себя намеренно я не стану. Мне это не интересно. Я, как и зритель, живу жизнь сегодняшнюю, а пьеса, пусть и условно, говорит о веке минувшем.
МК: Но «тема века», заложенная в названии, как-то особенно прозвучит? Как вы ее рассматриваете — как рубеж или этап, как осмысление и подведение итогов? «Мой век» — он чей: главной героини, наш общий, ваш личный?
ЮЦ: Я бы сказал, что в контексте века мы должны «мертвого сделать живым». То, чего не существует, то, что невозможно потрогать, нам нужно превратить в нечто реальное — в ощущение прошлого, прошедшего, прожитого века, перешедшего в век нынешний через конкретного человека. Через его растерянные по поводу происходящего глаза. Через то, чего он не понимает, не видит или не слышит. Понятие века реализуется через персонажа и артиста. Через неадекватность, непримиримость, слепоту, глухоту. Через несоединимость персонального прошлого с глобальным настоящим. Через вектор действия, движения, создания определенного пространства вокруг себя.
МК: Это имеет отношение к двадцатому или двадцать первому веку?
ЮЦ: К каждому веку, к любому. Что такое счастье? Наверное, это когда человек умеет жить одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Не в чем-то одном, а именно в сочетании этих трех пересечений. Возможно, это и есть гармония. И я буду рад выглядеть идеалистом, если сумею выразить это в спектакле. Наверное, таково мое личное спасение.
Беседовала Мария Кингисепп