Одна за другой премьеры молодых режиссеров в Театре им. Ленсовета посвящены театру, искусству злому и пленительному, жестокому и прекрасному. Вот сражаются «отцы» и «дети» за право владения большой сценой («Король Лир», режиссер Ф. Пшеничный), вот история театра ловко превращается в калейдоскоп и аттракцион имен и событий («Театральный роман», режиссер Р. Габриа), вот театр как последний вздох перед смертью, как зона отчуждения («Костюмер», режиссер Р. Кочержевский). Саспенс, приводящий только к безысходности, Федора Пшеничного, пост/мета/модерн Романа Габриа или надрывно-театральная, под духовой оркестр и сурдинку исполненная игра Романа Кочержевского — все одно, всюду бьются вопросы. Что было? Что есть? Что будет?
«Костюмер» Романа Кочержевского полон отголосков, обрывков, отсветов. Он строится странно, нелинейно — как монолог пошатнувшегося сознания, как мелодия сломанных клавиш рояля. Последовательная, ясная пьеса Рональда Харвуда окутывается странной тревогой, предощущением скорого конца мира. Англия, 1942 год. Вторая мировая война. Корифей труппы сэр Джон должен — во что бы то ни стало — сыграть спектакль, но он болен. И помочь ему выйти на сцену может только преданный костюмер Норман.
На Малой сцене Театра им. Ленсовета переплетаются сон и явь, прошлое и будущее: спектакли эпохи Юрия Бутусова (от «Макбета. Кино.» до «Сна об осени»), трагические «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Бориса Павловича, костюмы из подбора давно ушедших премьер, тоска по новому, рефлексия Романа Кочержевского над прежними спектаклями.
Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.
Количество действующих лиц сокращено. В центре спектакля оказывается блестящее трио из «Тартюфа» (постановка Кочержевского, 2021 год). Некогда Оргон (Александр Новиков), Тартюф (Олег Федоров) и мать Оргона госпожа Пернель, она же судебный пристав (Ольга Муравицкая) — превратились соответственно в костюмера Нормана, еще одного уверовавшего в невероятную власть обмана (а что есть театр, если не очарование на час?); сэра Джона, то ли непризнанного гения, то ли полную бездарность, неврастеничного и странного (этой странностью и манящего); Миледи, или Мэдж, или Айрин — три обобщенных и одновременно индивидуальных образа, три женские ипостаси и тому подобное: они театральны с самого начала, всегда возникают мягко и незаметно — то раздвинув старые костюмы, то проскользнув между кулис. Уставшая Миледи, осененная вороньими перьями на изящной шляпке, давно все потеряла и теперь только верно несет свой крест. Строгая угловатая Мэдж, верный помощник режиссера — она ходит уверенно и четко, с противогазом на сумке, и только на мгновение, в свете одинокой лампы среди темноты, они с сэром Джоном увидят друг друга, как когда-то героиня Муравицкой из совсем другого спектакля рядом с героем Кочержевского, вздохнут и… магия рассеется. Айрин же — смешная девчонка с голыми коленками — пронесется в галопе или вовсе канкане по миру сэра Джона и оставит только заряд электричества, ударивший обоих.
Неясная вспышка в темноте от служебной лампы, пыль на зеркале старого трюмо, накрахмаленные воротники в складку. Пространство спектакля (художник Дарья Здитовецкая), одновременно и сцена, и закулисье, ограничено кирпичной стеной с центральным выходом на сцену. Но там, дальше, за дверью — чернота и неизвестность. Множество складок кулис и занавеса, стремящихся вверх, сдвинуты в угол, вновь обречены скрывать чей-то обман. Лишь две стихии имеют право на вторжение в этот мир — глухая, темная рябь воды и клубы облаков, а все же, скорее, дым от бомбежек (видеохудожник Игорь Домашкевич). Два полюса мира вокруг, неумолимо врывающегося в театр.
Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Смелкина.
Фрагменты «Короля Лира», последнего спектакля сэра Джона, кажется, доносятся на Малую сцену с Большой, они подслушаны, замечены, переведены. Они вовсе не вторят недавней премьере, скорее оттеняют ее. Шутки, подколы, нелепые и безжалостные одновременно, вообще свойственны театру. Но что же, трагедия сэра Джона повторяет трагедию короля Лира. Правда, никто его не предает — это если и случилось, остается за скобками. Но самовлюбленный и амбициозный тиран, пускай и маленького королевства — своей труппы, подобно шекспировскому герою, через страдания — шелест полиэтиленовых пакетов, театральный дым, звон и скрежет самодельных инструментов — обретает мудрость, талант. И пусть это лишь мгновение. Но не стоит ли оно всей прожитой жизни?
Сэр Джон размахивает смятыми тетрадками, попыткой автобиографии под заголовком «Моя жизнь». Но дальше заглавия написать ему ничего не суждено. Что такое жизнь, ответить трудно, практически невозможно. Если это театр (о, читатель, не заламывай руки от избитой, опошленной фразы), то театр давно прогорел, рухнул, театру этому остается только одно: «Ну, старая кляча, пойдем / ломать своего Шекспира!» Если жизнь — это бой (пожалуй, и это определение подойдет), то и он давно проигран; собственно, зачем и кому это нужно — в посеребренной короне размахивать деревянным мечом под летящими снарядами? А если же жизнь — покой, то ледяная рябь поглотит все: и неверные надежды, и уцелевшие мечты. Это могила глубокая и надежная. Вода, а вместе с тем и рыбалка приобретают здесь значение метафорическое, практически сакральное: это и спасение, побег от ужасающей реальности, и борьба за право существования в этой самой реальности. Отец сэра Джона был строителем лодок, одно воспоминание о нем доводит героя до экзальтации. Норман же всегда зовет его за город, на рыбалку, обещая там вечное спокойствие и отдых. Огромная мягкая рыба разродится икринками на руках Миледи: пустыми надеждами, легкими шариками для пинг-понга.
Он, сэр Джон, сыгранный густо и подробно, умрет на ступенях: ведущих на сцену или прочь из театра? Умрет, уходя в глубь воды, когда Норман будет сидеть в лодке / на могиле. В руках смятая тетрадка. Под ногами разбросаны пустые бутылки. Норман сам впишет себя в историю, так никогда и не написанную. Злость от предательства и скрежет карандаша по бумаге, неровно выводящего собственное имя, перемешивается с ударом потери. Прежде бесконечно обаятельный, в чем-то простоватый, но верный и искренний, Норман и в последнем чувстве останется прост и безыскусен. Стоило ли жить, если в посвящении не окажется имен самых главных, верных людей? Стоило ли жить этим людям? Незримым хранителям театральных кулис, растворяющимся вместе с пылью, уходящим за свет софитов.
Трагедия актера сэра Джона, его костюмера Нормана, всех людей театра спрятана за занавесом, одновременно скрыта рядом кулис и выдвинута на первый план. Александр Новиков, Ольга Муравицкая и Олег Федоров в начале спектакля примеряют на себя роли, превращаются в персонажей на глазах зрителя, чтобы в финале выйти и — не то героями, не то от собственного лица — исполнить пронзительно-печальную коду о «безумье от угара» и растоптанных надеждах, об обмане и его жертвах, о невозможности уйти и о тяжком наказании после, которое постигнет каждого.
Василиса Хапугина