31 января Театр имени Ленсовета приглашает на премьеру по трагедии Шекспира «Король Лир». Мы задали вопросы режиссёру спектакля Фёдору Пшеничному.
- Два года назад накануне 90-летия нашего театра мы с тобой были одними из героев программы «Наблюдатель» канала «Культура», и во время записи разговор нечаянно вышел на Шекспира. Ведущий Андрей Максимов неожиданно сообщил, что, по его мнению, Шекспир – скучный автор, и спектакли по его пьесам скучные. Мы не стали спорить, ибо разговор был о другом. Но что бы мы ответили, если бы начали полемику? Я вот наверняка сказала бы, что вам, Андрей, видимо попадались, как зрителю, плохие спектакли. Но, вообще говоря, он ведь не один такой, - известно, что Лев Николаевич Толстой критично относился к Шекспиру, считая его вруном, не понимающим психологию человека, искажающим систему причин и следствий в характерах людей. Не правдиво пишет, короче говоря. Может быть, критики Шекспира считают, что тексты, по которым возможно создать различные, порой взаимоисключающие вариации, - просто схема, а не настоящая добротная литература? Каждый наполняет «сценарный план» своим видением, и разглядеть, что там 420 лет назад имел ввиду автор вообще уже невозможно? Чем сегодня нужно наполнять тексты Шекспира, чтобы они откликались в нашем времени?
- Замысел спектакля всегда зависит от природы человека, поэтому выбор невелик – чем наполнять. Собой. Ты сам и есть замысел. Для меня художественный сговор с компанией людей - это и есть суть театра. Встреча человека с человеком. Ведь художественный сговор начинается с человеческого сговора. И выбор делаю не только я. Мы выбираем друг друга. Мы прощупываем друг друга, пытаемся уловить внутренние маяки. Шекспир – это же тоже маяк, который светит из глубин мироздания. Ориентир. Шекспир – это уже давно история. А история – это постоянная смена жизни через порог смерти, и сколько бы поколений не сменилось, что-то остаётся, что-то проглядывает, некая нить человеческого естества, которая продолжает плестись через века. Откуда она плетётся, из чего, что это за материя – об этом Шекспир размышлял во многих своих пьесах. В «Короле Лире» об этом много говорится, про «дней связующую нить»: «Дух сумасбродства – поводырь худой, чудачества властителей чреваты обрывом тонкой пряжи бытия и гибелью». Что это за пряжа, которая скрепляет, соединяет всех нас? Для меня важна вера в единство человеческой природы, благодаря которому мы остаёмся людьми. В самые тяжёлые моменты жизни во время «тёмной ночи души», когда ты терзаем, когда ты ищешь опоры – приходишь к семье, к близким, родным по духу людям. Это самые простые слова, пугающе простые формулировки. Вот сейчас театр сыграл премьеру «Старшего сына» Вампилова, и формула «Все люди братья», звучащая со сцены, - тоже об этом. Вера в эту пряжу, ткущуюся между людьми, даёт веру в человека, в то, что не всё безнадёжно.
- Тебя именно «Король Лир» когда взволновал, заманил?
- После прочтения на английском языке. Не староанглийском, конечно, а адаптированном к сегодняшнему языку. Но именно там я нашел смыслы и мотивировки, к которым никак не мог продраться сквозь переводы Пастернака, Лифшица, Щепкиной-Куперник, Сороки, Лозинского, Кружкова, Скальва, Флори и прочих. И с этой мыслью я пришёл к поэту и переводчику Андрею Чернову, чтобы текст зазвучал сегодняшним языком. Язык Андрея стал для нашего театра родным после постановки в его переводе «Гамлета» Юрием Бутусовым. Оказалось, что несколько сцен «Лира» уже были им переведены для Дмитрия Крымова. Я заразился ритмом, словом, современностью звучания перевода этих сцен, и Андрей приступил к грандиозной работе, которая продолжалась многие месяцы. И этот перевод впервые прозвучит именно на нашей сцене.
- Когда критики пишут о спектаклях по «Лиру», всегда пытаются сформулировать-расшифровать, чего хотел добиться Король, начав раздавать земли дочерям. Этот вопрос как ты решаешь?
- Это настолько многосложно, сшитый из тонких нитей судеб узор…
- То есть ты хочешь сказать, что ответить конкретно – старик сбрендил, или старик захотел услышать про любовь к себе, давно ему словами про это не говорили, или просто заскучал и устроил цирк – невозможно?
- Если исходное поддаётся формулировке – вообще не надо заниматься такими вещами. Поступки Лира для кого-то – бред, для кого-то – разумные действия, кому-то на то, что будет с Лиром дальше, наплевать, кто-то о нём беспокоится. А для самого Лира это что?
- Так вот я и спрашиваю – ваш Лир, выходя в эту первую сцену раздачи государственных земель дочерям, чего хотел добиться? Артист, играющий его, должен же внутри себя иметь мотив?
- У вас есть представление о счастье на сегодняшний день?
- Сию секунду – покой. Полное нежелание резких движений жизни. Предсказуемость. У меня сил на обслуживание резких движений жизни уже нет. А вот у Лира они оказались имеющимися. Переворошил всё.
- Водоворот тащит в неизвестную никому бездну. Но никто на этом сборе при раздаче земель не подозревает, куда всё это может покатиться, затянуть. Вообще это история о большой любви. Когда нас родители пытаются контролировать, гиперопекать, это же происходит от любви, они считают, что знают ответ – как уберечь. И эта убеждённость, замешанная на любви, порождает деспотизм, от которого молодые бегут, выскакивают из родительских гнёзд на свободу. Семья – не только благость. Что такое взрыв, бунт внутри семьи? Что такое зарождение личности в ребёнке, с которым сталкиваются родители, которые не учились быть родителями? Где учат на родителей? Покажите мне это место. И Лир с Глостером – два друга, терзаемые, мучающиеся вопросами о своих детях. А ведь весь мир вокруг – их дети. Вопрос не только в подведении итогов, но и о будущем. Вот вы у меня сейчас берёте интервью – я ведь ребёнок рядом с вами, и тем ощутимее бессмертие театра как явления.
- Ты впервые как режиссёр выходишь на большую сцену. Как решено будет пространство спектакля?
- Зритель придёт 31 января на премьеру, откроется занавес – и он увидит. Я недавно хотел найти какие-нибудь интервью, прямую речь Петра Наумовича Фоменко. И обнаружил, что их с гулькин нос. Ему принадлежит фраза: «О спектакле не надо говорить, спектакль надо смотреть». Для меня важен театр, как таинство. Однажды в детстве, лет 15-16 мне было, я на полке библиотеки наткнулся на книгу Товстоногова «Зеркало сцены». Стояла она между Гербертом Уэллсом и «Хоббитом» Толкиена почему-то. И читая «Зеркало сцены», я удивлялся, как люди пишут про игру, по сути - детскую выдумку, но в совершенно других возвышенных категориях. Будучи ребёнком, читать про игру настолько сложносоставную и многослойную, с описанием математики души, анализом сути человеческой природы, который невозможен без окрашивания кровью, было невероятно волнующе. Ничего я тогда про театр не знал, зрителем театра не был. И вдруг осознал, что где-то там люди занимаются сговором такого феноменального полёта, что захотел это увидеть. Потом я, к сожалению, узнал, что Товстоногов давно умер, и именно того, что описано в книжке, я увидеть уже не смогу, и тот театр остался для меня таинством, загадкой.
Для меня настоящая трагедия, что сегодня все части, детали, картина спектакля продаётся заранее, и зритель, придя в театр, уже не получает эффекта неожиданности. Эффекта восторга от встречи с неизвестным. Да, будущий зритель получает информацию о покупке, но он не получает воздуха, дыхания от первой встречи, полёта воображения. Всё буднично. Всё напоказ. Таинство театра нужно беречь. Режиссёр Иво ван Хове говорил: «Театр будет самым важным искусством XXI века. Потому что он живой. Всегда, если встречаются актёр и зритель, они начинают играть. Это опыт, который вы не получите дома, разглядывая что-то на своём компьютере. Для меня это живой аспект театра, который делает его самым важным искусством нашего века». Театр может остаться последним островком, где живой человек встречается с живым человеком. И чем более поражающей, чем удивительней, чем неожиданней будет эта встреча – тем ближе мы будем к искреннему диалогу.
Беседу вела Вера Николаева